среда, 21 мая 2014 г.

21 мая 2014 года писателю Борису Васильеву исполнилось бы 90 лет... Откройте для себя великого русского писателя Бориса Васильева... "Вы чье старичье?"

Б.Л. Васильев
21 мая исполнилось бы 90 лет выдающемуся русскому писателю Борису Львовичу Васильеву...
Иногда так бывает, что вроде бы что-то знаешь о чем-то, например, о каком-то известном человеке, а как задумаешься, так и ловишь себя на мысли, что ничего ты о нем не знаешь...
Вот всегда, еще со школьной скамьи знал кто такой Борис Васильев, знаменитый русский писатель. И фильм по его произведению "А зори здесь тихие.." думаю смотрел каждый россиянин, да еще и не раз.
А вот подишь ты..
Перечитал недавно его повесть "Вы чье, старичьё?" и был по настоящему потрясен. Фильм в СССР по этой книге снимали дважды, последний раз где-то аж в 1989 году. Однако фильмов я не смотрел, а книгу прочитал только сейчас и был потрясен силой слова этого выдающегося писателя. Какую же сильную трагедию описал писатель.
Читаешь и понимаешь, что всё что там написано, вернее то, что тогда написано, это актуально и сейчас.
Если вы, дорогие читатели, хотите был лучше, обязательно прочитайте эту повесть...
Для чтения можно воспользоваться ссылкой здесь.

ВЫ ЧЬЁ, СТАРИЧЬЁ 

1
Жизнь Касьяна Нефедовича Глушкова - естественно, в порядке исключения развивалась не по спирали, а кольцеобразно, и старость аккурат совпала с детством. Не по уму-разуму, а по
странному присутствию беспомощной наивности, которая при почтенной седине выглядела вполне замшело. Одним словом, каким бы заветным то слово ни было, человека не выразить. Однако если представить некое сито, ссыпать в это сито все особенности, черты и черточки характера да потрясти, то в сите оказалась бы наиболее крупная частица, и применительно к деду Глушкову частица эта определилась бы, пожалуй, так: созерцатель. Мы как-то утратили такое понятие в быстротекущей жизни нашей, а потому хотелось бы
напомнить, что Владимир Даль в "Толковом словаре" определяет особенность подобных людей как способность обращать внутрь, в себя, всю деятельность, противополагая им эпитеты "дельный", "деловой", "жизненный", "практический" и тому подобные. Касьян Нефедович был вполне жизненным, но отнюдь не деловым, а тем паче не практическим. Обладая зловещей способностью обращать какую бы то ни было деятельность внутрь самого себя, он не только не думал о том, над чем в данный момент трудятся его руки, но и не знал, куда несут его ноги. Сказать, что при этом он размышлял над чем-то, значило бы возводить на него напраслину: он решительно ни о чем не размышлял - он созерцал. Не разглядывал что-то конкретное, не слушал нечто одному ему ведомое, а всем существом своим воспринимал и увиденное, и услышанное, и ощущаемое. Он впитывал в себя мир целиком, не пытаясь анализировать данность или делать из нее какие-то выводы. Когда работал в колхозе, лошадь шла куда ей заблагорассудится; когда низведен был на должность пастуха, скотина блукала по окрестностям; и даже в армии, в которую был призван в угрюмом сорок втором, не утратил способности впадать в непонятную прострацию при самых жесточайших бомбежках.
- Спишь, Глушков?
А он не спал и не собирался спать: он не мог иначе. Просто не мог, как иные до седых волос не могут удивиться стихам или рассмеяться во все горло. Но поскольку ни он сам, ни какие бы то ни было медицинские светила феномена Касьяна Глушкова объяснить не смогли, началась чехарда, и Глушков за полста трудовых лет сменил несметное количество профессий, должностей, служб и работ. Упомнить их все было немыслимо, никакая трудовая книжка их не вмещала, справок Глушков отродясь нигде не брал, а если давали, то либо терял, либо сами эти справки куда-то девались совсем уж непостижимым образом. И кончилось тем, что по достижении им серьезного возраста последнее его руководство с великим облегчением отправило деда на заслуженный отдых с пенсией, цифра которой полностью отражала всю его служебную деятельность, но в обратной пропорции. Однако Касьяна Нефедовича пропорция эта не смутила и потому, что к деньгам он относился с тем же созерцательным спокойствием, и потому, что был крайне нетребователен к благам житейским, и потому, наконец, что в то время еще имел супругу, а значит, был сыт, одет и обут.
Женщины вообще питали к Глушкову слабость. Они всячески привечали его, жалели и подкармливали без всяких задних мыслей, как жалели бы и привечали ребенка. Инстинктивно чувствуя белизну его души, они безошибочно угадывали в нем и отсутствие целеустремленности, а потому и не пылали страстью. И только его родная и единственная Евдокия Кондратьевна любила его целиком, каков он есть. Она никогда не корила его, не досаждала поучениями, все понимала, все принимала, одна волокла семейный воз и, в конце концов, надорвалась.
- К Зинке поезжай,- через силу сказала она.- Пропадешь.
А он глядел в ее одутловатое, синюшное лицо, покорно кивал, моргал выцветшими глазками и кулаком утирал слезы. Ему было больно, страшно и пусто, но даже сейчас, слушая последний шепот последнего любящего его человека, он созерцал. Созерцал смерть во всем ее жутком обличии, а не прощался с той, кого забирала она из его неуютной, нелепой, всеми ветрами продутой жизни.
- Пропадешь...
Таким было прощальное слово Евдокии Кондратьевны, и Касьян Нефедович уловил не смысл его, а - место: последнее, как завет. И согласно завету написал Зинке бестолковое письмо. Писал он его на почте, куда пришел прямехонько с кладбища. Тыкал после каждой буквы ученической ручкой в чернильницу, шмыгал носом и очень боялся, что почтовые девушки, известные своей непреклонностью, обязательно выгонят его, не дав дописать, потому что на часах было уже без десяти шесть, дверь на запоре, а работники - за подсчетом выручки. Поэтому он, шесть раз написав, что "покойная маменька ваша Евдокия Кондратьевна перед смертью кланяться велела", так ни разу и не помянул, что ему-то самому велено не просто написать Зинке, а перебираться к ней доживать свой затянувшийся век.
Правда, написал он так не только со спеху, но и потому, что видел эту самую Зинку всего раз в жизни. Пять лет назад, когда его единственный сын Виктор привез ее на показ родителям. Привез вечером, увез утром - вот и все знакомство, и Касьян Нефедович никак не мог вспомнить ее лица. А сын Виктор через полгода после смотрин в непотребном виде попал под грузовик, и осталась одна ниточка между Зинкой и Касьяном Нефедовичем: Славик. Викторов сын и Касьянов внук.
Тут дверь хлопнула, и кто-то за его спиной встал. Дед испугался, что гнать начнут, еще ниже пригнулся и еще тише пером заскрипел. А уютный женский голос сказал:
- Царствие Дусе небесное. Может, ко мне переедешь? Дом большой, а нас трое всего: я, дочка да внучка. А где трое, там и четверо.
Оглянулся Глушков: Анна Семеновна позади, Нюра. Соседка и давняя знакомая: босиком вместе бегали. За дочкой, видно, зашла: дочка у нее на телеграфе работала.
- Вот Зинке пишу. Велела.
- Поезжай,- вздохнула Нюра.- А не уживешься, обо мне вспомни.
- Мать! - крикнули.- Ну чего он там? Закрываем!
Написал старик адрес, клей слезами размазал, опустил письмо в ящик и пошел в опустевший дом, не зная еще, что через десять дней продаст он его на дрова и отправится за четыреста с лишком верст в город, где жили незнакомая Зинка и ни разу не виданный им внучок Славик.
Багаж был невелик: старый чемодан со стариковским нарядом и корзинка с гостинцами. Зинке Касьян Нефедович вез материи на платье да старушечью теплую шаль, которые обнаружил в сундуке под совсем уж никчемным тряпьем, а Славику зеленого надувного крокодила почти что в натуральную величину. Поверх подарков лежали два десятка сваренных вкрутую яиц и три ощипанных курицы - единственная стариковская живность, зарезанная недрогнувшей рукой вовремя похмелившегося бригадира. Вещи стояли под лавкой, поезд скрежетал и раскачивался, попутчики дремали, а Касьян Нефедович созерцал. Созерцал путешествие, купе жесткого вагона, темноту за окном и собственную жизнь, что катилась сейчас - он чувствовал это - по последнему этапу к последнему прибежищу.
2
...- Касьяшка! Касьяш, за гумнами большака расстреливают!
Рябой мужичонка в драной рубахе и холщовых подштанниках деловито копал могилу. Земля была сухой, неподатливой, а он рыл и рыл, оглаживая стенки и подбирая со дна осыпавшиеся комья. Ему было жарко и от солнца, и от старательной этой работы, он взмок, и пот темными кругами полз по рубахе от подмышек к костлявому хребту. А перед ним стояли шестеро солдат, что оставили белые при старосте, сам староста, священник отец Поликарп, мужики, бабы да ребятишки - вся деревня, словом. И пекло солнце, и копал большак могилу, и было тихо. А потом большак высунулся из могилы - она по грудь ему была - и спросил:
- Может, хватит?
Молчали солдаты, староста, священник отец Поликарп, мужики, бабы и ребятишки. Вся деревня молчала, потому что никто не знал, хватит или не хватит и сколько вообще земли положено при расстрелянии. И кто должен это решать, тоже еще не знали.
Большак опять покопался, поскреб лопатой, а потом вылез. И сел на свежий бугорок.
- Сильно земля у вас крутая.
Молчала деревня. Большак вытер лицо подолом рубахи, вздохнул:
- Испить ба.
Враз трое молодух из толпы брызнули. Одна - к колодцу, две - по погребам. Пока первая бадьей гремела, две другие уж из погребов вынырнули, и к большаку все три подошли одновременно: с водой, с молоком и с квасом.
- Спасибо, бабоньки,- сказал он и попил всего понемногу.- Вода у вас вкус имеет. Молочко отстоялося, холодненькое. А квасок-то, квасок - аж душа просветляется. Храни вас Христос, бабоньки.
И опять на землю сел, им же нарытую. Глядел на всех светло-голубыми глазами и виновато улыбался.
- От работы вот отрываю вас. Совестно.
- Обождите,- сказал тут отец Поликарп и шагнул вперед.- Может, никакой ты не большевик, а? Отвечай как на духу.
- Нет, батюшка, я есть большевик, хоть нигде и не записанный. Я слова товарища Ленина народу передаю и так считаю, что землю надо сызнова поделить. Поровну. По едокам, конечно.
- Агитация,- строго сказал староста.- Таких стрелять велено.
- Велено - значит, надо сполнять,- согласился большак.- Где встать-то мне?
- Да погоди ты! - закричал отец Поликарп.- Может, миру покаешься?
- Покайся! - загудели мужики.- А мы постегаем для порядку. Покайся, а? Сделай милость божескую, не вводи во грех.
- Спасибо, мужики, на добром слове,- улыбнулся большак и поклонился миру в пояс.- Только не могу я против совести. Надо бы все наделы по едокам обратно переделить. Поровну. Чтоб всем жизни по ровному ломтю отпущено было, чтоб у ребятишек животы с голодухи не пучило и чтоб бабы наши не старились бы к тридцати своим годкам.
Так сказал большак, и все бабы тихо заплакали, аккуратненько собирая слезы в концы головных платков.
- Агитироваешь - значит, застрелить тебя придется,- вздохнул староста.Вот морока! Может, самогоночки примешь для облегчения?
- Не могу, ты уж не серчай,- вежливо отказался большак.- У меня с ее голова по утрам болит.
- Так не будет же утра-то! - закричал тут староста.- Не будет, не будет!..
Помолчал большак. Потом улыбнулся, и глаза его светло-голубые тоже улыбнулись. С ним вместе.
- Будет,- сказал.- Обязательно даже будет. Это меня вы застрелите, а утро - нет. Не застрелишь утра-то, мужики вы мои родные! Хоть из тыщи ружей в него стреляй - не застрелишь...
...Может, так, а может, и не так убивали первого большевика в жизни Касьяна Глушкова. Он ведь и тогда не смотрел, а - созерцал и помнил не детали, а ощущения. И ощущений этих было два: большевик смерти не боялся, а Россия казнить не умела.
А поезд летел сквозь ночь и ветер с громом и скрипом, как летела когда-то сорвавшаяся с корней своих сама Россия на перегоне от станции Вчера до станции Завтра. И не было света ни за окном, ни в вагонах, и не было тепла ни там, ни тут, и уже не было прошлого, и еще не виделось будущее. И только вера в это будущее светила людям и согревала их.
3
- Двадцать два с полтиной - и вся пенсия? - тихо спросила Зинка.
Оказалась она узловатой и безулыбчивой: таких и хмельные мужики за три улицы обходят. Смотрела тускло и так, будто все кругом ее загодя ненавидели, а говорила почти что без голоса.
От этого безголосья Касьян Нефедович ежился пуще, чем от ухватов, по опыту зная, что за бабьим тишком такой скрывается грохот, крик и несуразица, какие и штрафная рота не натворит.
- И вся пенсия? - спросила.
Дед Глушков готов был провалиться сквозь все недра земли. Он привык считать, что пенсия - это так, вроде подарка под конец жизни, а цену подарка не спрашивают. Но тут спросили, тихо спросили, и Касьян Нефедович сразу почувствовал себя виноватым и в пенсии, и в одиночестве, и в сиротстве, и в том, что до сей поры не улегся еще на погосте. И сказал:
- Колхозная она.
- Так и колхозникам увеличивали, читала я.
- Оно конечно, увеличивали. Только колхозу-то боле нету. Он теперь - ферма при совхозе. А совхоз - другого района. А район...
- Ладно,- отрезала.- На кефир хватит. Кефир, он старичкам полезный.
Обрадовался Глушков: кефир так кефир, только б не выгнала. Засуетился, чего-то про район рассказывать принялся, но Зинка сразу ушла к соседям, и пришлось вместо рассказа надувать Славику крокодила. Полкомнаты зверюга заняла.
- Вот и спи на нем,- сказала Зинка, отревевшись у соседей.
Пугала, правда. Время пришло, и тюфячок на пол постелила и подушку с одеялом дала. Свернулся дед в углу за столом, накрылся с головой и храпанул в свое удовольствие, пока Зинка ногой не ткнула.
- Выгоню. Захрапишь еще - сразу выгоню.
С той поры пришлось Касьяну Нефедовичу со страхом спать вместо храпа. Однако и тут приспособился: при первом звуке своем просыпаться выучился раньше Зинки и глушить звук подушкой. И все пошло гладко, и все пошло мирно; под горку пошло вместе с последними годочками. До одного субботнего вечера и разговора с Зинкой и соседом Арнольдом Ермиловичем. Этот Арнольд Ермилович вместе с женой занимал меньшую комнату в их двухкомнатной квартире и ожидал прибавления в семействе. Он работал на ремонтном заводе, где и Зинка, но имел образование и стремление к справедливости.
- Подсобницей в магазин предлагают,- сказала Зинка.- Деньги заработаю, квартиру кооперативною куплю- так и замуж возьмут.
Дед играл с крокодилом и Славиком, когда Зинка вошла с соседом. Сосед курил и пока молчал, а зачем пришел - было непонятно.
- Хорошее дело,- сказал Касьян Нефедович.
- Шестьсот рублей просят за оформление.
Глушков молчал, хотя уже что-то почувствовал. Неладное что-то.
- Без денег магазин не оформит, дураков теперь нету,- продолжала Зинка.- А мне замуж надо.
- Замуж - дело справедливое,- поддержал сосед.- Пока молода.
- Шестьсот рублей,- вздохнула Зинка.- Нельзя такое место упускать, я с него через год кооператив куплю.
Дед понимал, что жмут они на него, но не понимал зачем. Отродясь он таких денег и в глаза не видывал и считал после сотни сразу "много".
- Так где же? Нету же.
- Есть,- тихо не согласился Арнольд Ермилович и ногтем сбросил пепел с сигареты.- Есть у вас, товарищ Глушков, такие деньги.
- Так как? - растерялся Касьян Нефедович.- Так нету ведь.
- Есть,- повторил сосед.- Вам как фронтовику пенсия положена, а вы ее не оформляли. Вот оформите - и деньги выплатят по полной справедливости.
- Так по справедливости я и не должен,- забормотал дед, для убедитедьности прижимая к тощей груди сухонький кулачок.- По справедливости я же в обозе, я же и стрелять-то не стрелял, и в меня разве что бомбы да если из пушек. Это же тем положено, кто кровь свою отдавал, которые с врагом сражались, когда я пшенный концентрат возил. Это же им...
- Все,- уронила Зинка.- Готовь бумаги, сама тебя в военкомат отведу. Там разберутся, что тебе положено.
Все было решено, и напрасно дед Глушков вякал несогласия. Зинка с соседом проверили все его бумажки, раздобыли, чего недоставало, и Зинка лично отконвоировала Касьяна Нефедо-вича в военкомат. Шел он в него как на казнь, потому что твердо был убежден, что не имеет права ни на какие деньги, и все в нем бунтовало. И он не знал, как от Зинки отвязаться и что вообще делать.
- На второй этаж вам, товарищ фронтовик,- сказал красивый дежурный лейтенант.- А вы тут обождите, гражданочка.
Дед поднялся на второй этаж, нашел мужской туалет и два часа просидел на толчке. Потом спустился к терпеливой Зинке и, запинаясь, объявил, что ничего ему не положено. Зинка промолчала и пошла не оглядываясь, а дома устроила скандал с криком, слезами и одной разбитой чашкой. И старик не просто все перетерпел, а упрямо талдычил, что тем, кто пшено возил, нечего и зариться на государственные рубли, что никакие они не фронтовики, а участники и что участникам никаких благ не полагается. Он проговаривал это тихо, но отчетливо и очень упрямо, хотя ему было так страшно, что тошнило под ложечкой и ноги вот-вот могли, свободное дело, в коленях обломиться. Не Зинки он боялся, конечно, не криков ее, не разбитой чашки (она все равно треснутая была, чашка эта, и чай из нее выливался), а боялся услышать, чтоб "вон ступал, откуда приехал". Одиночества дед Глушков очень боялся и бесприютности грядущей, но страху наперекор свое бормотал - и победил. Поплакала Зинка, покричала, дармоедом пять раз обозвала да и махнула рукой и на него, и на денежную должность при магазине, за которую просили немыслимые шестьсот рублей.
Помаленьку все и образовалось... По утрам пил старик свой кефир, отводил Славика в садик и начинал хождения из одной очереди в другую. Тащил домой, что выстоял, варил себе супчику или - если доставал, конечно,- творог ел с молоком, дремал немного и топал за Славиком. А там и Зинка с работы приходила, и ужинали они уже втроем. И все шло хорошо, и занятие было, и пенсии вроде хватало, и даже Зинка иногда улыбалась. И старик написал в деревню Анне Семеновне письмо, как все замечательно устроилось и что живет он со своей Зинкой душа в душу и очень рад, что в город перебрался. Все было хорошо, только сосед Арнольд Ермилович все чаще намекал, что не худо было бы Зинке выйти замуж и что для этого непременно надо ей построить собственную кооперативную квартиру. Конечно, свою он цель преследовал: жена прибавления ждала, а метраж не увеличивался и мог увеличиться только за счет присоединения Зинкиной комнаты. Так Арнольду Ермиловичу в жилуправлении намекнули (свой человек сидел, земляк), и так он действовал в соответствии с этим намеком.
- Завербовалась я,- объявила в конце концов Зинка.- На Крайний Север завербовалась: там полярные платят и еще я, может, судомойкой устроюсь или в магазин какой. И будет у меня квартира. Но покуда одна я туда поеду, а вы тут со Славиком живите дружно.
Заныло сердце у Касьяна Нефедовича, в предчувствии заныло, да так, что ночь он не спал. А утром решился:
- Может, вместе поедем? Вместе оно...
- Чего? - спросила.- Молчи уж. Концентрат.
Через месяц и впрямь уехала, оставив деду денег, круп да картошки и расписание, когда Славика спать укладывать, когда мыть, когда в садик вести. Проплакала вечер, посидела перед дорогой, обцеловала сына - и канула.
Грешным делом, дед Глушков думал, что навсегда она канула. Что подбросила ему внучонка, а сама за новым мужем припустила в края, бабьем небогатые. Но ошибся: через полмесяца письмо пришло. Зинка благополучно при заполярном магазине устроилась, но живет в общежитии, а потому и забрать их пока не может. Вот сдадут дом к майским праздникам...
Ах, как Касьян Нефедович этому письму обрадовался! Не забыла, значит, помнит, думает о них, а что пока нет возможности, так это не беда. Вот сдадут дом...
Только вместо майских радостей вышло огорчение. Приехал мужик с того дальнего Севера, привез немного денег и письмо. Отдал все деду и, пока тот к почерку присматривался, сказал Славику:
- Собирайся, пацан. На самолете с тобой полетим. К мамке.
- А я? - спросил Касьян Нефедович и обмер.
- А про тебя, дед, мне не сказано. Какое в письме разъяснение?
В письме разъяснение имелось: не сдали строители дом к майским и отложилось все до ноябрьских. Но насчет Славика Зинка в общежитии договорилась, а деду Глушкову предлагалось ждать. То ли вызова, то ли когда строители дом сдадут, то ли смерти собственной. И ждать в полном одиночестве, поскольку увез тот полярный мужик внучонка Славика прямо на следующий день.
4
Говорят, жизнь потому дорожает, что не относится она к предметам первой необходимости. Так оно, может, и есть, а только привыкаем мы к своей стариковской жизни, как к старому пиджаку: немодно, да уютно, тепло и расстаться жаль. А если бы не привычка - гори она синим пламенем, такая жизнь. Но Касьян Глушков так не думал и на соседнем пустыре обнаружил вскорости прекрасную почву для оптимизма.
Почва эта возникла на основе всенародной борьбы за всенародную трезвость, в связи с чем в городе позакрывали все точки, где человеку с нормальной зарплатой можно было бы хоть сидя, хоть стоя выпить свои боевые сто граммов. Тогда и начались поллитры на троих с приемом на воздухе и рукавом вместо закуски, и опустошенные бутылки лихо летели в пыльную траву пустыря. Вот их-то и приловчился выискивать обреченный на непонятное ожидание Касьян Нефедович.
Наиболее урожайными были два периода: послеобеденный и послерабочим. Послеобеденное время давало меньше водочных, но иногда подкидывало кефирно-молочные, редкие на запьян-цовском том пустыре, как матерые боровики. Вечерняя страда аккуратно поставляла винно-водочную тару, и дед ходит за нею с кошелкой, как по грибы. А потом сдавал в магазин по гривеннику с горлышка, поскольку продавщице тоже жить надо. Дед воспринимал это со свойственной созерцателям праздничной бездумностью, но иногда удивлялся, почему же он раньше-то никогда ничего не обнаруживал, кроме битой посуды? Тут было нечто мистическое, но дед Глушков твердо знал, что бога нет. И оказался прав абсолютно: причина, в конце концов, обрела материальную структуру и встретила деда такими словами:
- Так вот какой вредный гад колоски с моего поля скусывает!
На глыбе под строительный шумок слитого на пустыре асфальта, о которую несознательные били посуду, сидел кряжистый старикан об одной руке. Старикан курил папиросу и ругался скверными словами.
- Вот гады, до чего разложились! Поболеть не дадут: сразу скок на твою делянку, понял - нет? С кошелкой наладился, гад ползучий, паскуда недокулаченная, вредитель недострелянный!
С этими словами неизвестный старикан цапнул своей единственной, а потому особо длинной и особо щепкой рукой личную дедову кошелку и рванул к себе. Дед ее не отдал и молча тянул на себя, а старикан с руганью - на себя. Старикан был покрепче, мотал деда как хотел, но рука у него все же была только одна, а у деда две, и в сумме получался баланс. Ругательный старикан сообразил это, перехватил деда за грудки и начал его вертеть.
- Сейчас я тебе покажу, как на чужом гектаре воровать! - орал он, приправляя каждое слово перцем, который придется опустить. - Сейчас бить тебя буду, понял - нет?
Касьян Нефедович сперва испугался, но старикану бить было особо нечем. Единственной своей рукой он держал его за грудки, а если бы отпустил, дед задал бы стрекача. Отпускать было нельзя, и вредный старикан то пытался боднуть Касьяна Нефедовича, то принимался лягаться, но дед Глушков реагировал на эти выпады как профессиональный боксер наилегчайшего веса, и все попытки шли впустую. Попрыгав, старики уморились и сели рядом, тяжко отдуваясь.
- Ладно, ставь бутылку, - смилостивился старикан. - Может, и тебе глоток дам.
По причине отсутствия в груди воздуха дед Глушков только потряс пальцем. Но потряс выразительно.
- Рублевкой отделаться хочешь?
Дед кивнул.
- Ну хрен с тобой, - неожиданно согласился законный владелец золотой жилы. - Я тебя опосля пристукну. А пока до плодовыгодного доплачу добровольно. Понял - нет?
За плодовыгодным и познакомились, а познакомившись, разговорились, а разговорившись, расстались друзьями. И кто знает, как повернулась бы дедова судьбина, если б не эта встреча, не смертный бой за дивиденды и не братский пир после этого боя.
5
Завсегдатаи пустыря звали Павла Егоровича Сидоренко Багорычем. Кличка эта возникла отнюдь не из-за сходства единственной руки старикана Сидоренко со всамделишным багром: просто вечно куда-то поспешающий Сидоренко на вопрос, как его зовут, отвечал: "Пал Егорыч". Это "Пал Егорыч" естественно превратилось в "Палгорыч", а затем окончательно упростилось до Багорыча. В прозвище было много добродушного благорасположения к шумному деду Сидоренко, которого знали все, кроме застенчивого и нерасторопного Касьяна Нефедовича.
Павел Егорович Сидоренко встретил революцию босоногим парнишкой, как и Касьян Нефедович, но вынес из того обжигающего времени не удивление, а митинг. Он яростно и громогласно бичевал все, что, по его разумению, мешало мировой революции или могло бы когда-нибудь помешать. Исходя из этого он воевал с попами и лавочниками, гнилыми интеллигентами и бывшими меньшевиками, с троцкистами и бухаринцами, перерожденцами и кулаками. Кипятился он не по природной злобности, а по природной кипучести и свойственному лично ему пониманию текущего момента. С возрастом немного притих, женился, сбежал от жены подальше, вступил там в колхоз и вскоре ударной работой прогремел на весь Союз. И в страду тридцать девятого, подавая снопы в молотилку, угодил левой рукой в самый ее зев.
Потеря руки тяжко ударила по Пал Егорычу, но запасы кипучести были еще достаточны, и воспрял он быстро. Выучился управляться одной правой, по-прежнему числился в передовых и действительно работал на совесть. И все было бы славно, да подкатил сорок первый - и вскоре Сидоренко остался в колхозе единственным мужиком. Олицетворением силы, порядка, справедливости, смысла жизни, завтрашней сытости и завтрашней победы. Он стал символом, но для символа оказался слишком прозаичным и настырным. Это привело к тому, что хотя он и не до конца развалил колхоз, зато развалил не одну семью. Пока шла война, его беспутство кое-как терпели, но стоило вернуться двоим не окончательно искалеченным мужикам, как Сидоренко попросили с должности. Район утвердил нового председателя, вкатил Пал Егорычу строгача и назначил заведовать горюче-смазочными материалами в то самое горючее время, когда среди хозяйственников вдруг возникла мода работать по принципу "ты - мне, я - тебе". И на этих горючих материалах и в том горючем времени Пал Егорыч Сидоренко погорел окончательно и бесповоротно. Притишел, ничего уже больше не требовал и добровольно подался на пенсию по старой своей инвалидности.
Поначалу ему хватало этого установленного еще до войны пособия. Но вскоре старикан Сидоренко с удивлением обнаружил ножницы в собственном бюджете, поскольку расход рос сам собою, как чирей на шее. Пал Егорыч помудрил, то складывая, то вычитая, но жизнь стремительно взмывала в небеса, а пенсия по-прежнему оставалась на земле. Багорыч покрутился еще немного, а потом махнул рукой на самостоятельность и ринулся разыскивать давно потерянных родственников. Многих он перебрал и по расчету, и по несогласию, и по вздорности характера. С родным сыном люто переругался, объявил сгоряча, что едет в Сибирь, но вместо Сибири оказался у последней своей внучки Валентины. Устроился сторожем да и примолк, потому что Валентина имела характер, ценила независимость и любила своего с дымом, чадом и треском догоравшего деда. И он, почувствовав то, от чего уж отвык, привязался к своей Валентине, как. никогда и ни к кому не привязывался. Как привязывается бездомная собака, после долгих мытарств обретшая конуру, мяску супа и хозяина
Так начался последний перегон его крикливой, куда более чужими, чем своими слезами омытой жизни. От старого остался в нем кураж на людях, бранчливость бестолковая суматошность да тяга к выпивке Валентине старался не докучать, помогал чем мог, ни пенсионных, ни сторожевых своих денег на бутылку не тратил. Завел на пустыре знакомства, носил в кармане стакан, научился разливать "по булькам", чем и зарабатывал себе на глоток. Похабничал, ерничал, суетился и окончательно утвердил за собою прозвище Багорыч. И катилась его жизнь как по рельсам, да сошлись эти рельсы с путем Касьяна Нефедовича Глушкова. Сошелся Шустряк с Созерцателем, и не только не загасили они друг друга, а сложились в новую силу, равную двум стариковским мощностям.
6
Старикан Пал Егорыч обладал двумя важнейшими житейскими преимуществами: работой и жилплощадью у родной внучки. Работа не так потрясла деда Глушкова, как персональная внучка, которой ругательный Сидоренко очень даже гордился.
- В меня! - орал он на пустыре, гулко тюкая кулаком в собственную грудь.Плодовыгодное допьем - и покажу. Вся как есть, и ндравом и характером.
- Может, потом лучше? - робко сомневался Касьян Нефедович, помня неулыбчивую свою Зинку.- Винцом от нас это... Унюхает.
- Кто унюхает? Валька унюхает? - презрительно щурился Багорыч.- Сказано, в меня она. Вся в меня, понял - нет?
Тут старикан Сидоренко сильно бахвалился, потому что внучка его была, как говорится, ни в мать ни в отца, а в проезжего молодца. Кроме решительного характера, природа наделила.ее свойством, с первого взгляда нравиться мужикам, однако не настолько, чтобы тут же предлагать руку. Несколько раз основательно споткнувшись об эту странную преграду, Валентина отревелась и приняла данность философски. Упрятав надежду выйти замуж в дальние закрома души, никакими условностями себя более не связывала, решив брать от жизни то, что сумеет. Скандалы, которые временами сопровождали очередные Валькины похождения, были шумны и энергичны, и если судить по ним, то она и впрямь удалась в своего деда Сидоренко. Но скандалы проходили, а Валентина ни на атом не теряла своей веселой и щедрой доброты.
Квартира у нее хоть и отдельная была, но однокомнатная, малогабаритная. Старикан Сидоренко спал здесь же на раскладушке - если не дежурил, конечно,- и ночевать с возлюбленным было неуютно. А потому, втроем отужинав, Валентина заводила будильник с расчетом, чтобы через два часа зазвонил, и командовала:
- Гулять, дед! Время усек?
- Усек,- подтверждал дед, клал будильник в карман и сматывался.
Дед сторожил свой склад с восьми вечера до восьми утра раз в трое суток и уходил в ночные прогулки тогда, когда он, понятное дело, торчал дома. Но Валентина его расписание в голову не брала, сообразуясь с собственными желаниями. И коли уж пожелала, то никуда желание свое не откладывала, а отправляла деда на улицу, снабдив будильником.
Не всегда, правда. В непогоду - в дождь там, мороз или в какую еще мерзость - жалела. Ставила будильник перед дедом на кухне и давала книгу:
- Читать будешь, покуда не зазвенит.
Книгу одну и ту же давала, "Автоматизация ликвидации отходов" называется. И старикан настолько Вальку свою любил, настолько радовался, что хорошо ей, что счастлива она хоть два часа этих, что осилил-таки книжку. Все теперь про ликвидацию знал. А случайного знакомца, с которым сперва подрался, а потом бутылку распил, Сидоренко не потому приглашал, что дед ему понравился, а потому, что очень уж похвастаться внучкой хотел. Похвастаться перед бобылем брошенным и тем самым возвыситься хотя бы над ним. Над маленьким, смирным созерцателем Касьяном Нефедовичем Глушковым.
- Вся в меня внучка, понял - нет? Вот сам поглядишь.
Поглядеть деду Глушкову очень хотелось, но человеком он был застенчивым, а потому долго отказывался. Отказывался и боялся, что крикливый Сидоренко согласится и не покажет ему своей райской обители из отдельной квартиры, личной внучки и родственного согласия. Но Багорыч и сам горел нетерпеливым желанием продемонстрировать собственную жизнь, и они по-зряшному препирались на том пустыре. Потом поладили, купили в складчину еще одну бутылку плодово-ягодного для семейного ужина и пошли. И чем ближе подходили к дому, тем все меньше и тише бахвалился Пал Егорыч, а когда вышли на последнюю прямую, то и вовсе замолчал. Но дед Глушков созерцал собственные сомнения, а потому привычно не заметил сомнений нового приятеля.
А старикан Сидоренко примолк по той причине, что начал подсчитывать, когда же он в последний раз два часа гулял по улицам. Выходило, что давно, а это означало, что Валентина вполне могла сегодня испортить задуманную им демонстрацию уюта и согласия. И старик Сидоренко впервые в жизни ругал про себя свою внучку и с каждым шагом мрачнел все больше.
А Касьян Нефедович ничего не замечал. Он радовался, что его в кои веки пригласили в дом, где есть женщина, а значит, есть уют, тепло, внимание - и ужин. Он так стосковался по настоящему ужину на своих кефирах, что от одного только представления его тоже обдавало жаром, а в животе урчало и сладко посасывало.
Вот с какими разными мыслями приближались они к дому, где жил Пал Егорыч с законной внучкой своей Валентиной. Один весь в жару пылал от мысли, что внученька на порог укажет, другой в таком же жару - от ужина, который могли приготовить только женские руки. И потому Глушков улыбался, а Сидоренко мрачнел. Мрачнел, мрачнел, а возле самого подъезда брякнул:
- Доставай плодовыгодное.
- Это зачем же? - удивился Касьян Нефедович: в его кошелке бутылка перекатывалась.
- А затем, что тут выпьем - и по домам. Отменяю знакомство.
Загрустил дед Глушков. Уж очень ему хотелось тепла семейного и ужина, женскими руками сготовленного и на стол поданного. Загрустил, но виду не показал. Достал бутылку, улыбнулся понимающе:
- Врешь, стало быть.
- Чего? - насторожился Багорыч.
- А того, что нету у тебя никакой внучки. Была бы - показал. Похвастался бы.
- Ах нету? - взревел старикан от пронзительной этой обиды.- Нету, значит? Ах ты, ах... Держи бутылку. Держи, кому говорю! И за мной шагай. Третий этаж, квартира тридцать восемь...
7
- Славный старичок! - улыбнулась Валентина".- Ты чей будешь?
- Ничей,- хмуро пояснил Багорыч.- Бросили его.
- Бросили, значит,- вздохнула Валентина и лысину Касьяна Нефедовича погладила.
Дед Глушков чуть слезу удержал. Давно, ох как давно никто ему слова ласкового не говорил (сосед Арнольд Ермилович, к примеру, по утрам так здоровался: "Ну, дед, ты не помер еще? Давай в ту степь отчаливай, нам жилплощадь нужна"), а уж о том, чтоб приласкал кто, так об этом и мечтать ему было заказано. А тут и слова добрые сказали, и по голове погладили, и накормили, и за столом кусочек помягче подкладывали. И потому он все время улыбался, чтобы не заплакать.
- Солнечный ты какой-то,- удивилась Валентина.- Давай я тебя дедуней буду звать, а своего законного - дедом.
- Давай, пожалуйста,- прошептал дедуня и рукавом прикрылся, будто пот утирал.
А Валька ему картошку собственной вилкой растолкла, молока подлила, перемешала.
- Ешь, дедуня. Рубашки свои завтра принесешь, я постираю. Ты, дед, проследи, чтоб все исполнил.
- Бу сделано, внучка! - гаркнул Сидоренко и под столом дедуню Глушкова лягнул: а что, мол, я тебе говорил? У кого еще такая внучка найдется? А?.. Не слышу, граждане!
Вот с того вечера и заскребла деда Глушкова думка: как бы что хорошее Валечке сделать (про себя он ее уже иначе и не называл). Ничего придумать не мог и решил по рублю каждый месяц откладывать. Коли до этого он не загнулся, так и теперь не пропадет, так ведь? А через год Валечке подарок сделает за целых двенадцать рублей.
Теперь уж редко кто помнит, что старичье - самый благодарный народ на свете. Погладь их мимоходом, слово ласковое скажи - и они, как псы, за тобою ходить будут, у порога от любви и нежности сдохнут. Забыли мы в суетливой ежедневности и о ласке, и о благодарности, и о самих стариках. У порога, говорите, от любви и нежности сдохнут? Так они же все равно сдох... Ну да, это самое, а отчего - вскрытие покажет. Вот так-то, уважаемый автор, думайте, что пишете. Какое нынче-то у нас тысячелетье на дворе?
Но, однако, продолжим эту правдивейшую из историй. Остановка нужна, чтобы было от чего шаги отсчитывать; до этого места Касьян Нефедович Глушков брел один, а отсюда уже не в горьком одиночестве. Тецерь у него появился верный друг - ругательный старикан Сидоренко - и Валечка. И если до этого жизнь его плелась кособоко, ногу за ногу цепляя, то теперь засеменила бодрой стариковской рысцой.
Коль чем дорожишь, так то и бережешь, и дед Глушков берег те минуты, что мог провести в семье Багорыча. Пуще всего на свете, пуще кондрашки и лютой смерти в одиночестве боялся он теперь потерять Валькину ласку и сидоренковскую дружбу, а потому и не решался часто судьбу испытывать. Тем более что был он созерцателем, а значит, обладал прекрасной способностью упиваться воспоминаниями. И, проведя вечер с Валечкой, поев из ее рук, ощутив тепло и заботу, шесть дней об этом со слезами вспоминал, часы считая, когда опять пойдет в гости. И вскоре как-то само собой получилось, что днем счастья для него стала среда. И Багорыч с этой средой согласился, и Валентина в этот вечер ужин на троих готовила.
Но тут начались некоторые неожиданности: что-то в том городе стряслось с молоком. То ли недодоили, то ли недохранили, то ли недовезли. Мелочь, конечно, но деда Глушкова эта самая мелочь, прошу прощения, ударила под дых, поскольку напрямую была связана с творогом и кефиром.
- Сквозняк,- сказал Багорыч, великий дока по сельскохозяйственной части.Раньше погода была, а теперь один климат. Понял - нет?
Столь глубоко в науку дед Глушков отродясь не заглядывал, но спросил все же насчет молока. Мол, климат климатом, а...
- Корма! - с невероятным презрением уточнил Багорыч.
Несмотря на всю тихость, Касьян Нефедович обладал неким шкворнем, который всю жизнь не давал ему согнуться. Шкворень этот срабатывал безотказно, когда кто-либо покушался на душу деда Глушкова, и тогда пришибленный Касьян Нефедович вдруг становился упрямым и несговорчивым и поделать с ним уже ничего было нельзя. Хоть стреляй, хоть жги каленым железом, хоть живым в землю закапывай - Глушков все едино будет стоять на своем. В этом смысле он был полной противоположностью новому другу, которого жизнь выучила соглашаться именно тогда, когда этого согласия ожидало начальство, хотя во всех прочих случаях Багорыч был криклив, настырен и упрям.
Деды сидели на пустыре, греясь на робком солнышке. По календарю числилось лето, но погоды не было, а был климат, как утверждал старикан Сидоренко.
- Сюда гляди,- сказал он и стал для наглядности рисовать на убитой, заплеванной почве.- Это Земля, понял - нет? А это чего?
- Небо? - сообразил Касьян Нефедович.
- Свод,- важно пояснил Пал Егорыч.- В церкви свод был, в любом строении, только называется крыша. А что будет, если крышу проколупать?
- Дождик,- беззубо улыбнулся дед Глушков.
- Сквозняк! - сердито поправил Сидоренко.- Сквозняк будет, и все тепло утекет к едрене фене. А что протекет? Ну что протекет?
- Вода?
- Холод протекет, понял? И все выдует. И будет как имеем.
Выложив эту гипотезу, Багорыч утомленно примолк, ожидая, когда она наконец-то дойдет до хилого умишка приятеля. Приятель моргал заморщиненными глазками и ласково улыбался.
- Чего скалишься? - добродушно спросил старикан Сидоренко.
- А творог где?
- Какой творог?
- А которого нет?
- Так сквозняк! - заорал Багорыч.- Дырок много! Выдувает! Климат сплошной, а погоды нет! А коли нет погоды, то и не растет ни хрена, понял - нет?
- Понял,- вздохнул дед Глушков и закручинился: - Надо еще раньше вставать.
Касьян Нефедович и так поднимался рано, а теперь и вовсе выскакивал из дома ни свет ни заря. Опасаясь нарваться на соседа Арнольда Ермиловича (это который каждое утро удивлялся, что дед не помер еще), на кухню не совался, чаю не грел, а жевал хлеб с водою и спешил к магазину. Появлялся он там задолго до открытия, регулярно оказывался первым и очереди, а вот то, ради чего оказывался, получал далеко не всегда.
- Мне, стало быть...
- Обожди, дед, не до тебя,- объявляла продавщица.- Тут по заявкам. Катя, с тебя три семьдесят, держи. Тоня, это тебе и Марье Петровне. Ириша, принимай, тяжело...
Мимо деда плыли свертки и бутылки, пакеты и сумки. Касьян Нефедович обмирал, как мышь, боясь, что коли взропщет, то и вообще вон вылетит и никогда назад не влетит. И со смирением ждал, когда же кончатся в очереди родные и знакомые родных и знакомых и продавщица спросит совсем иным тоном: "Ну чего тебе? Да не мямли, некогда мне! Кефиру? Ну, дед, ты даешь, не видишь, что ли, не завезли кефиру? Пачку творогу дам, так уж и быть, жалко тебя, беззубого. Следующий!"
8
Каждый день околачиваясь у магазина, Касьян Нефедович так и не поинтересовался, как же зовут продавщицу, хотя с точки зрения полезности стоило поинтересоваться. Тогда бы по утрам приветствовал, шапку с головы скидывая: "Здрасьте, уважаемая. С приветом к вам. А вы все цветете, все хорошеете покупателям на радость". Бормотал бы чушь собачью, а там, глядишь, на сто тридцать третий раз, может, и признала бы. Может, улыбнулась бы даже: "Что, дед, не помер еще? Ну молоток дедок! Держи кефир, грызи зефир". Не мог он ей слова сказать не потому, что лично ненавидел, а потому, что ненавидел унижение свое, так и не растеряв гордости.
Как звали новоявленную кормилицу, ближайший друг Сидоренко знал очень даже хорошо, потому как именно ей сбывал порожнюю посуду. Но Касьян Нефедович, во-первых, свою порожнюю сдавал в другую точку, а во-вторых, никому про снов трагическое бескефирное существование не говорил. Ну а в-третьих, время свидания у них было разное: Сидоренко появлялся в магазине, когда всякая торговля кефиром давно уж была окончена и начиналась бойкая продажа совсем иного напитка.
- В ей, проклятой, двадцать восемь бульков! - в ажиотаже кричал Багорыч, потрясая чужой поллитрой.- Хошь, не глядя разолью?
Кому кефир, кому эфир - дело, как говорится, хозяйское, но Касьян Нефедович на недостаточной своей диете начал слабеть, потому как натура его привыкла загружаться чем-либо калорийным. То есть как раз тем, чего не было.
- Что ты, дедуня, совсем у меня с лица свалился,- озабоченно сказала Валентина в очередной дедов приход.- И в ручках косточки светятся. Ну признавайся, когда последний раз досыта ел?
- Я... Это...
Два слова горло выдавило, а на большее пороху не хватило: заплакал дедуня. Грубо ревел, неэстетично, с завыванием каким-то и все норовил руку Валькину к небритой щеке прижать. Ослабел и в отчаяние впал, решив, что пережил он век свой и никому, решительно никому уже не нужен.
- Эка делов! - заорал дед Сидоренко, выяснив ситуацию.- Так то ж Лидка Павловна! У ей муж артист, а милиционер в полюбовниках. На мотоцикле с коляской. Да я ж ее... Да она ж мне...
- Вот и обеспечь,- строго сказала Валентина.- А про милиционера молчок, понял у меня? Не тревожь женщину.
- Не надо,- бормотал тем временем Касьян Нефедович.- Не надо мне ничего. Ничего уж не надо...
- Нет, надо! - крикнула.- Ишь разбаловались. Я вас!..
Вопреки обыкновению, Багорыч о Лидке Павловне сказал чистую правду. Был у нее непутевый муж - спившийся с круга аккордеонист, и доченька, зачатая в хмельном угаре. Лидка Павловна терпела-терпела мужнино пьянство и безделье, больного ребенка и зануду свекровь, да и позволила себе нечастые свидания с жизнерадостным милиционером Валерианом. "Валерианочка ты моя!" - смеялась сквозь слезы Лидка Павловна, лаская гостя в полутемной подсобке. Принимать эту валерианочку приходилось в стесненных условиях, поскольку к свекрови она привести милиционера не могла, а идти к нему в камеру предварительного заключения не решалась. Прятала на полках надувной полуторный матрас, и милиционер Валериан на пороге любовных наслаждений надувал его, наливаясь краской не только от страсти. "Насос бы купила,- укорял он в перерывах между вдуваниями.- Никакого здоровья не хватит".
- Я к ей ключи имею, понял - нет?
Дед Сидоренко был вралем и бахвалом, и Касьян Нефедович делил все его обещания на тридцать три. И здесь разделил, но, к его удивлению, Лидка Павловна приняла сидоренковские разъяснения без всяких делений, с ходу накинувшись на безответного дедуню Глушкова:
- А что ж молчал, что Багорыча друг? На лбу у тебя не написано, а знать я не обязана. Чего тебе - кефир да творог? Делов-то!
Такая легкость звучала в этом, что Глушков поначалу не поверил. Усомнился. А на следующее утро получил все без всякой волокиты.
Вот так и настроилась прекрасная жизнь: и сытно, и сладко, и весело. Обычно при таком наборе человек быстро забывает, откуда все началось: всем известно, что Волга впадает в Каспийское море, но мало кто помнит, из какого родника вытекает она. Но Касьян Нефедович был так устроен, так за-про-грам-мирован (о господи, ну и язык пошел), что не мог об истоке не думать. А истоком тем, родничком с живой водой, к которому припадал он раз в неделю по средам, была Валентина. Валечка, на подарок которой он по рублю в месяц откладывал в коробку из-под мармелада, купленного когда-то внучонку Славику.
9
В естественном увлечении судьбой деда Глушкова повествование наше пошло прямо-таки карьером, и теперь настало время чуть его придержать. Не для интриги, а ради одной только правды, которая, как известно, есть цепь из причин и следствий.
Одна душа в деревне доселе помнила, что жил тут когда-то некий дед Глушков: соседка Анна Семеновна, Нюра. Раз в месяц писала она деду, что жива-здорова, что внучка жива-здорова, что дочка жива-здорова и что корова их тоже жива-здорова. И Касьян Нефедович аккуратно отвечал, поддерживая тоненькую ниточку связи с далекой своей родиной. И добрая старая женщина Анна Семеновна, Нюра молодости Глушкова, и оказалась причиной, породившей вскоре совершенно неожиданные следствия.
Шло время, и через положенный срок у соседа наконец-таки появился долгожданный ребеночек, которого практически мыслящий Арнольд Ермилович рассматривал как наиважнейший аргумент в борьбе за увеличение жилой площади. И коли уж он и прежде не очень-то жаловал деда Глушкова, то теперь окончательно залютовел. Теперь он не только здоровался, удивляясь, что сосед его еще богу душу не отдал, но и прощался тем же манером. От таких приветствий дед бегал со всех своих стариковских ног, как только усекал на горизонте Арнольда Ермиловича. А куда бегать-то, когда на дворе вместо поэтических времен года сплошная осенняя мокрятина? К Багорычу, если он дежурил, к Валечке, если была среда, и на автовокзал во все остальные дни недели. Дед Сидоренко дежурил по охране казенного телефона в понедельник, но аккурат в воскресенье молодой папа допек несчастного Касьяна Нефедовича до угольной черноты:
- Давай, дедок, собирайся, пока бабка твоя с архангелами не загуляла. Слышишь, как двадцать первый век за стеной орет? Уступи ему дорогу, прояви сознательность.
Тут дед и рванул из дома. Чувствовал, что единственная возможность на сегодняшний день душу в теле удержать - это бежать куда глаза глядят. А глаза дедуни Глушкова в моменты всех жизненных передряг глядели теперь в квартиру номер тридцать восемь, что на третьем этаже. И он стариковским аллюром примчался к этой квартире и, не отдышавшись, сунул пальцем в кнопку звонка.
А дверь открыл неизвестный молодой мужик. Коротко стриженный, гладко бритый, с серыми глазами и без пиджака.
- Вот и еще один дед до пары,- сказал он.- Ты чего такой красный, отец? Гнались за тобою, что ли?
На все эти вопросы дед Глушков не мог издать ни звука, так сильно упыхался. И пока пыхтел, за широкой спиной незнакомца возник озадаченный Багорыч.
- Кореш это мой,- пояснил он.- Сейчас на дежурство пойдем.
- Так... вроде... воскресенье,- еле выдохнул кореш.
- Сказал, значит, все,- сурово отрезал Сидоренко.- Понял - нет?
- Нет,- покивал Касьян Нефедокич.- А где же...
Он имел в виду Валю, но имени ее не произнес, а потому ответа и не получил. Обождал, покуда старикан плащ напялит, и пошел следом.
- Привет, отцы,- сказал неизвестный мужик и закрыл за ними дверь.
Старики шли молча и так шустро, что притомившийся Глушков с трудом держал равнение. А старикан Сидоренко поспешал куда-то форсированным марш-броском, и это особо пугало затюканного Касьяна Нефедовича. Но что-то в насупленном лице Багорыча заставляло дедуню от вопросов воздерживаться.
- Сама за бутылкой побежала,- потрясение изрек Сидоренко наконец.- Как этого увидала, так и закричала: "Андрюша!"
- Андрей?
- Андрюша, понял - нет? - строго поправил сильно обескураженный таинственным поведением внучки старик.- Ступай, говорит, умойся, а я за бутылкой сбегаю. А мне велела колбасу достать, что к праздникам прятали.
- Стало быть, сегодня у нее праздник,- сообразил дедуня и подавил вздох.
- День мелиоратора сегодня, понял - нет? - не согласился упрямый Сидоренко.- И автоматизация ликвидации тут не подходит, потому как она по своей воле за бутылкой побежала.
- Какая ликвидация?
- И Андреем зовут,- не слушая, продолжал Багорыч: равновесие души его было поколеблено.- "Андрюша, закричала, Андрюша! Ты, говорит, ванну прими, ты, говорит, с дороги ведь. А я, говорит, за бутылкой, а ты, говорит, колбасу достань". А она - для праздников.
На дворе было промозгло, накрапывал дождь, и старики сидели на автовокзале. Воняло прокисшим пивом, которого, здесь никогда не было, бензином и людским скопищем, потому что в последний месяц количество рейсовых автобусов уменьшили вдвое, а количество пассажиров уменьшить забыли.
- Может, это, жених он? - тихо-тихо, с полным сердечным замиранием спросил дедуня Глушков.
- Кто жених?
- Ну этот. Для которого за бутылкой побежала.
- Жених? - с невероятным презрением переспросил Багорыч.- Глупой ты, дед, понял - нет? Я б знал, понял - нет? Если б жених, я бы знал? Или не знал? Чего молчишь?
- Знал,- сказал кореш и, подумав, добавил: - Или не знал.
- А я его и не знаю,- задумчиво сказал Сидоренко, не обратив внимания на глушковскую интонацию.- Хотя лицо знакомое. Вроде знакомое... Или незнакомое?
Замолчали старики, закручинились, нутром своим натруженным уже предчувствуя, что встреча с этим знакомо-незнакомым лицом означает крутой поворот в их собственной судьбе.
10
Природа распорядилась, чтобы у каждой женщины был свой Адам, но люди постарались так все перепутать, что чаще всего этот Адам оказывается женатым отнюдь не на Еве, живет в ином столетии или прописан в общежитии с монастырским уставом. И каждый год добавляет путаницы, девушки без любви выходят замуж, молодые люди отдают руку первой же юбке, мелькнувшей на танцплощадке, и суды завалены заявлениями о разводах. После школьных опытов со свадьбами Адамы начинают всесоюзный розыск своих Ев, а Евы экспериментальным путем устанавливают своих Адамов. В этом нет ничего противоестественного, однако известно, как буйно расцветает нравственность, когда отцветает плоть, а посему эти мучительнее для ищущих поиски давно заклеймены как упадок нравов. А на деле нет никакого упадка, а есть непреложный закон природы: женщина способна любить только одного-единственного, ей предназначенного мужчину. Кому-то везет, а кто-то обречен в поисках своего единственного перебрать десятки чужих. Но, отдаваясь этим чужим, женщина не растрачивает ни грана своей любви. Она ее изображает, бессознательно сберегая все неистовое пламя свое предначертанному свыше. И когда он приходит, становится неузнаваемой не только для сослуживцев.
- Что же ты не писал, стервец ты? - говорила Валька, и тело ее светилось в сумраке нежностью и любовью.- Паразит ты, ты кровь мою всю выпил, и никто мне теперь не нужен, кроме тебя.
- До чего же ты сладкая, Валька,- утомленно вздыхал Андрей.- Считаю, что все, нашел и искать никого не хочу больше.
- Врешь, поди? Врешь? - обмирая от нежности, шептала она.
- Честно, Валечка. Недаром к тебе прямо с вокзала пришел.
- Прийти-то пришел, а вещички в камере хранения оставить не позабыл.
- Да какие там вещи! Не с Европы же я возвращаюсь.
До сей поры Валька своими друзьями вертела как хотела, а здесь не то чтобы приказать - до сладкой дрожи ждала, что ей прикажут. А он ничего не приказывал, ласкал да целовал, а к ночи сказал:
- Любовь любовью, а съезжаться погодим. Устроюсь на работу, с жилплощадью выясню, а там видно будет.
В любых отношениях наступает предел, за которым люди по-разному понимают одно и то же. Андрей был женат (о чем, естественно, не говорил Вальке и что Валька, естественно, знала), разведен и помянул о жилплощади, надеясь получить в квартире бывшей супруги право на какие-нибудь квадратные метры. Но все, что касалось его прошлой жены, лежало для Валентины за пределом общего понимания; отсюда начиналось ее понимание, и это личное понимание толковало одно: в однокомнатной ее квартире Андрей не желает жить потому, что тогда их будет трое. Так она его поняла, поскольку знала, что с милым, конечно, рай и в шалаше, но надо же иметь этот отдельный шалаш.
Вот какие разные мотивы породил финал их любовного разговора. Андрей считал, что ясно растолковал причину, и готов был горячо и весело проводить с Валечкой хоть все вечера. А Валентина, готовая весело и горячо проводить с Андреем обязательно все вечера, занозила-таки свое доброе и влюбчивое сердечко довольно опасной занозой, решив, что любимый не
переселяется к ней исключительно из-за третьего лишнего. То есть из-за деда Сидоренко, Багорыча.
Мужиком Андрей был компанейским, тут же нашел общий язык с Пал Егорычем и личный - с Касьяном Нефедовичем, и жизнь заструилась еще живее. Правда, поначалу, учуяв неладное, дедуня не явился в среду, проторчав полвечера на знакомой скамейке автовокзала. Полвечера потому, что его разыскал Валечкин дружок самолично. И сел рядом.
- Что, отец, меня, что ль, невзлюбил?
- Нет,- шепотом ответствовал дед,- что ты.
- А чего же к Вальке сегодня не явился? Всегда по средам как штык, понимаешь, а сегодня хильнул. Валька решила, что заболел, отца к тебе наладила, да он ни с чем и вернулся. А ты вон где.
- Да,- сказал Касьян Нефедович.- Тут я. Народ кругом.
- Народ, значит, любишь?
- Люблю.
- А мы разве не народ? И мы народ. Вот и пошли к нам.
И привел дедуню Глушкова. И все встало на свои места, только Валентина куда чаще деда своего теперь гулять отправляла. И дед клал в карман будильник, заряженный на три часа вместо двух.
А дожди лили уж совсем беспросветно, ветры рвали последние клочья тепла, и солнце поглядывало на землю испуганно, будто из-за угла, будто запрещено ему было поглядывать. Короче говоря, над всей землей, по словам Багорыча, бушевал климат и погоды не было ни в одном государстве. При таком положении и бессердечный хозяин пса на улицу выгнать не решился бы. Даже если на той улице и числилась среда.
- Ну вот что,- сказала старикам Валентина, предварительно долго препиравшаяся с Андреем.- Дед, доставай книгу.
- Книгу? - озадаченно переспросил Сидоренко, покосившись на дедуню Глушкова.
- Давай-давай! - прикрикнула внучка.- Оба рядышком садитесь, в книжку носом. И ты, дед, для дедуни вслух читай, пока не скажу.
- Не надо бы, Валя! - с досадой крикнул Андрей.- Я лучше завтра зайду.
- А я сегодня хочу! - отрезала хватившая три рюмки Валентина,- И стесняться тут нечего, тут - жизнь. Верно, дедуня?
- Верно,- покорно согласился ничего не понимавший Глушков.
- Умница.- Валечка нежно чмокнула дедуню в розовую лысину.- Тогда садитесь, как велела.
Деды уселись в кухне за стол спинами к комнате и лицами в окно. И Пал Егорыч деловито раскрыл книгу. Никчемный сверхплановый дождишко тоскливо тарахтел в стекло, отсчитывая мгновения, и мгновения эти тянулись для Касьяна Нефедовича как погребальные дроги. Не был готов он к такому искусу, не собрал сил своих духовных, а потому и не оценил молодого счастья за старческими плечами. Даже монотонный, как пономарь, Багорыч заметил транс, в который впал кореш. Перестал бубнить, толкнул плечом:
- Жизнь это, понял - нет?
- Жизнь,- подтвердил Глушков, и две жалких слезинки дробно стукнулись о страницу.
Не одному Касьяну Нефедовичу неуютно было в тот вечер. Дед Сидоренко к этакому был привычен, а Валька, буйно празднуя взрывы собственной страсти, искренне полагала, что все вокруг должны радоваться ее счастью и что прятать тут абсолютно нечего. Но Андрей ощущал некоторое смущение, а потому пришел на кухню с початой бутылкой.
- За нашу Вальку, отцы. Хорошая она баба, и вы на нее не серчайте.
- Внучка в меня вся, понял - нет? - ненатурально взбодрился Багорыч, ощутив в руке стакан.- Мировая она, понял - нет?
Он шумел и суетился, а дедуня молчал. И Андрей, поддакивая деду Сидоренко, чувствовал какую-то вину именно перед Касьяном Нефедовичем.
- Это точно, что мировая,- говорил он.- Остальные там придуриваются, изображают чего-то, а Валька наша ничего не изображает. Она вся - как есть, как в натуре.
- Правильно! - кричал Багорыч.- Она вся в меня, хоть знак качества ставь. Счастье тебе подвалило, парень, сильное счастье.
- Подвалило,-- согласился Андрей, опять поглядев на деда Глушкова.Знаешь, как в тюряге посидишь, так это особо ценишь.
- В тюряге? - Сидоренко похмурился, соображая.- Ты погоди-погоди, какая такая?
- Нормальная. Я, отцы, четыре года в общей колонии отбухал. Хищение государственного имущества. Каток для асфальта на спор с завода угнал.
Про это старики ничего не знали. Даже дедуня маленько очухался и поглядел на Андрея с испугом. Но и здесь промолчал.
- А-а...- протянул Пал Егорыч.- Страшно, поди?
- Да чего же там страшного? - усмехнулся парень.- Крыша над головой имеется, жратва три раза в день. Ну, баня, кино.
- Кино? - поразился Багорыч.- Преступникам - и кино?
- Нормально, как у людей. А в воспитательной части телевизор есть. Олимпиаду смотрели, за "Спартак" болеем.
- За "Спартак"?! - Багорыч вскочил, повертелся в тесной кухоньке и опять сел.- Нет, скажи, что врешь. Скажи, что врешь, а?
Вот в этом месте Глушков и подал впервые голос. Сказал с горечью:
- Молодым везде хорошо.
11
С этого вечера Касьян Нефедович стал задумчивым. Он всегда был тих и безответен, но теперь эти качества приобрели некий новый ракурс, будто дед сменил созерцание жизни на попытку ее осмысления. Но то ли этот процесс был для него непривычен, то ли мыслей никаких не возникало, и только о результатах он не говорил никому. Просто смотрел задумчивыми телячьими глазами, молчал, и неизвестно было, скажет ли чего вообще. А у соседа в ответ на его: "Ну как, дед, насчет свиданьица со старухой?" - спросил вдруг:
- А коли б жилплощадь была, так еще бы ребеночка родили? Или побоялись бы?
Арнольд Ермилович поперхнулся, прокашлялся и признался:
- Двоих.
Спохватился, что по-человечески ответил, забормотал про архангелов, но дед уж и не слушал его.
- Счастливые, которые с детьми. Очень счастливые.- Вздохнул, надел шапку.Двоих, значит, обещался. Это хорошо.- И пошел мимо онемевшего соседа на улицу.
Друга он нашел на пустыре, где было ветрено и сыро. Но Багорыч к тому времени принял семь полубульков в оплату за стакан и гордо не замечал продырявленного климата. Физиономия его горела несогласием, кепку он тискал в единственной руке и норовил встать на асфальтовую глыбу, но ноги с этим не соглашались.
- Ворюгам - кино, а заслуженному человеку... Нет, это надо у милиции справиться.
Милиция звалась Валерианом и должна была прибыть на мотоцикле по окончании торгового дня. Услышав рев мотора и накинув три часа, деды вышли наперехват. И вскоре действительно показался Валериан.
- Баб много, а я один! - с невероятным торжеством объявил он.
Старики не дали ему развить эту тему, тут же поведав о рассказе Андрея.
- Чудаки старики! - радостно засмеялся Валериан, легкий после чудных мгновений, как олимпийский мишка.- А гуманизм?
- Чего? - переглянулись приятели.
- Гуманизм! - Он важно поднял палец.- Пояснить?
- Пояснить,- попросил дедуня Глушков.
- Гуманизм - это что такое? Это поддержка слабого,- неторопливо и вразумительно, чтоб дошло до стариков, начал Валериан.- При царе, скажем, или при капитализме какой закон действует? Закон джунглей, понятно? А у нас какой? Закон гуманизма. Разницу улавливаете?
- А я слабый? - спросил Касьян Нефедонич.
- Ты? - Милиционер внимательно осмотрел щуплого - и в чем только душа трепыхалась! - дедуню и сказал: - А это пока неизвестно.
- А когда известно? - допытывался Глушков. - Когда, это, с почетом понесут?
Милиционер огорченно вздохнул и с досадой покрутил круглой, как футбольный мяч, головой.
- Действие совершить надо, действие! Это ихний гуманизм бездейственный, а наш - действенный. Советский гуманизм в действии - читали в газетах? Ох и темные же вы, деды!
Завел мотоцикл и уехал.
- Глупой! - заорал Багорыч, когда мотоциклетный грохот затих в дальних кварталах. - Наболтал и уехал. И не объяснил ведь!
- Объяснил, - тихо сказал дедуня Глушков, посмотрев на друга телячьими глазами. - Все он объяснил. Действие нужно, понял? Действие.
12
Действие зреет долго, и чем старше человек, тем медленнее оно зреет, путаясь в усталой душе, блукая в сумерках размышлений, то представляясь ясным, то вдруг ныряя в беспросветный туман прожитого. Тогда дед Сидоренко, громко поминая всех угодников, спешил за своими законными полубульками, и дедуня Глушков оставался один. Тоскливо бродил по улицам и переулкам в бессознательной надежде встретить Валечку, а если случалось это, без оглядки семенил прочь. И все было ладно, да как-то отнялись ноги у Касьяна Нефедовича. Забастовали и отказались унести его в закоулок.
- Ты чего тут, дедунь?
Дедуня молча пристроился сбоку, тщетно пытаясь попасть в такт летящей женской походке. Валька что-то говорила, но он не слушал - глядел под ноги и семенил. А потом сказал:
- Истинную правду скажешь мне?
- А когда это я тебя обманывала?
- Теперь что соврать, что правду сказать - все одно, разницу утеряли. А ты вспомни, что есть разница, вспомни, а?
- Чудной ты какой-то, дедуня. Не захворал?
- Разница есть, Валечка, - шепотом сказал он. - Коли б я в бога верил, мне, может, много бы легче было, но безбожный я. Безбожный человек.
- Ничего я не поняла, - строго сказала Валентина, останавливаясь. - Что натворили? Говори сейчас же,
Дед Глушков помялся, посопел, пряча глаза. А потом глянул в упор, с духом собравшись, и спросил:
- За Андрея пошла бы?
- Ох, побежала бы!..
- А чего ж не бежишь? - Он подождал, но Валька только неуверенно улыбнулась.- Потому не бежишь, что дед твой Пал Егорыч вам мешает. Не спорь, не спорь, не надо, я ему ни полсловечка не скажу, а только давай сегодня всю истинную правду. Уморился я без нее. Уморился.
- Может, квартиру разменяем,- безнадежно вздохнули она.- Если Андрея к бывшей его жене пропишут.
- Да,- вздохнул и дедуня.- Умирали б мы вместо пенсии...
Грызла тоска стариков. Точила как червь, неутомимо и невидимо; Багорыч с нею полубульками боролся, ерничеством да показной разудалостью, а Касьян Нефедович по улицам бегал. Кружил по поселку, по новым микрорайонам, расширял свои кольца, точно надеялся запутать, замотать тоску свою. И однажды вышел к почтамту. Шел дождь, и старик вошел в здание и сел у стола, где граждане писали письма. Посидел, подумал, а потом попросил вдруг лист бумаги, взял ручку и неуверенно, на каждой букве спотыкаясь, начал: "Добрый день вам, Анна Семеновна, дорогая Нюра..." Думал, что долго будет писать, что, может, совсем не напишет даже, но письмо написалось одним махом и почти без помарок. Вывел адрес, опустил в ящик и пошел искать Багорыча.
Багорыч на спор на троих не глядя разливал, на полубульку зарабатывая. Дед Глушков отобрал у него бутылку, сунул ее владельцу и повел приятеля в сторону. Приятель орал и вырывался, а дед сказал:
- С этим кончено, увожу я тебя отсюда. Как только подтверждение придет, что примут нас.
- Куда это? Где это? - обижался Багорыч.- Мешаешь все, вредный ты старик!
Через неделю пришел ответ. Длинный и многословный, а если пересказать, так шесть слов: милости просим, Касьян Нефедович и Павел Егорович.
- Ну вот,- вздохнул дед Глушков, прочитав Багорычу письмо.- Ждут нас там, значит, за нами дело.
- Хорошая женщина,- потрясенно признался Сидоренко. - Сколько лет?
Дедуня глянул укоризненно. Сидоренко засмущался и стал ковырять грязь ботинком.
- Не порть обувь,- строго сказал Касьян Нефедович,- Жизнь наша меняется, и всякие глупости надо из нее выкинуть.
До сего дня, даже до сей минуты крикливым Сидоренко решал за деда Глушкова, куда тому идти и что делать. А тут Глушков командовал, и Багорыч послушно кивал, изредка уточняя: "Ясно. Понятно. Бу сделано". Не потому, конечно, что ехал в глушковские места, а потому, что эта очень простая и всем подходящая мысль родилась у Касьяна Нефедовйча. Пал Егорыч признавал право первородства.
- Выпивать если придется, то по праздникам. Мужиков разливать по булькам не учи, они и без это того. Пенсии все до копеечки Нюре отдавать будем, и по дому все делать, и...
- По грибы ходить будем,- деловито вступил Багорыч.- И Вальке сушеных пришлем. А еще насчет работы. Непременно надо нам на работу устроиться, и тогда мы денег подкопим.
- Зачем это? - подозрительно осведомился дедуня.
- А Вальку с Андреем к себе пригласим! - воскликнул Сидоренко, чрезвычайно обрадованный этой идеей.- А когда ребеночка родит, так нянчить его станем.
- Правильно,- согласился Касьян Нефедович.- Теперь что делать. Первое: никому ни слова, а то не пустят. Второе: выпишусь я с жилплощади. Третье: ты с работы уволишься. Четвертое: билеты...
Три дня беготней были заняты до предела: выписывались - совещались, увольнялись - совещались, билеты покупали - опять совещались. А когда все общие дела были исполнены, кончились их совещания: с прожитым человек прощается один на один.
- Дед, побежала я! - жуя на ходу (по утрам она всегда опаздывала), прокричала Валентина.
Обычно Сидоренко ей из кухни отвечал, а тут вышел, прислонился к косяку и глядел молча.
- Ты что это, дед?
- Сказать вышел, что...- Багорыч дернул головом и отвернулся.- Чтоб осторожней шла, подморозило.
- Допрыгаю,- беспечно ответила внучка.- До вечера, дед!
И дверью хлопнула. Дед постоял, шагнул вдруг, ткнулся лицом в ее старое пальтишко и замер. Только плечи вздрагивали. Потом утер лицо и пошел собирать свои вещи. И первой в чемодан положил книжку "Автоматизация ликвидации отходов".
А Касьян Нефедович в то утро встал спозаранку и, взяв из заветной мармеладовой коробки сэкономленные пять рублей, побежал искать прощальный подарок. Да не сообразил: все магазины были еще закрыты,- и дедуня устремился к рынку. А на входе окликнули:
- Отец, купи цветы. Посмотри, какие цветы! Как в крематории, понимаешь.
Молодой черноусый протягивал Глушкову совершенно немыслимый букет. Все на букет заглядывались, и даже огромная, как колесо, кепка продавца светилась от того букета. Но дедуня отмахнулся и поспешил за чем-либо ценным. Проспешил десяток шагов, умерял аллюр и остановился. Потоптался, назад повернул и опять будто нечаянно мимо тех цветов протопал. И опять. И - еще раз. И остановился.
- А сколько?
- Как из уважения, для тебя только - два червонца.
- Двадцать рублей?!
Отчалил старик. Несуразную цену назвали, и оттого, что цена была несуразной, цветы понравились ему еще больше. Отошел, выгреб из кармана остатки пенсии, сложил с заветной пятеркой, и вышло шестнадцать рублей. Зажал их в кулаке.
- А дешевле нельзя?
- Назови свою цену, уважаемый. Там посмотрим.
- Шестнадцать рублей у меня всего.
- Только из уважения. Только из личного уважения, понимаешь...
Дед Глушков нес старательно упакованный в газету букет двумя руками, как икону. Занудный червячок сосал его, что зря он деньги убухал, что завянет вся эта красота и ничего от подарка не останется. Но дед упрямо спорил, утверждая, что останется. Валечкина радость останется. Так с червяком и цветами и вошел он в квартиру.
- Ты живой еще, дед? - удивился Арнольд Ермилович: он на работу собирался.- А как же старуха твоя с архангелами?
- Уезжаю я,- сказал ему Глушков.- Вы двух ребеночков обещали, а я вчера из квартиры выписался. Можете занимать, только вещи возьму.
- Касьян...- растерянно забормотал сосед.- Николаевич...
- Нефедович я,- грустно усмехнулся старик.- Только просьба к вам - цветы эти за меня передать.
- Передам,- тихо сказал Арнольд Ермилович, взял букет и сел на стул, точно ноги у него ослабли.
Завозился Касьян Нефедович, забегался, и теперь приходилось поспешать. Вещи загодя были уложены, дед второпях выпил кефир, подхватил барахлишко свое и вышел в коридор. Хотел к соседям заглянуть попрощаться, но там громко плакала жена и что-го бубнил Арнольд Ермилович. Дед поклонился их дверям и побежал.
В целях конспирации решено было на вокзале встретиться. Багорыч мог быть уже там, и старик припустил прямо от подъезда. Да недалеко.
- Глушков! Дедушка!
Касьян Нефедович остановился: к нему почтальонша спешила.
- Телеграмма вам. Распишитесь.
"Анна Семеновна умерла. Хоронили вчера".
Старики сидели в зале ожидания. По лицу Касьяна Нефедовича все время текли слезы, и он не знал, что сделать, чтобы они не текли. Он словно съежился, усох вдруг, маленьким совсем стал, и Багорыч легко обнимал его единственной своей рукой.
- Это ничего, ничего, это бывает. Смерть у каждого есть, что уж тут. Жалко, конечно, Нюру, хорошая женщина, но ты держись, друг, вдвоем ведь, не пропадем. В Сибирь поедем, на это... на БАМ. Там люди нужны.
- Никому мы не нужны,- прошептал дедуня.- Никому.
- Врешь! - сердито крикнул Багорыч: теперь он стал старшим и главным, но не ерепенился, как всегда, а говорил серьезно и увесисто, как отвечающий за двоих.- Бани, к примеру, есть у них? Я банщиком могу, а ты...
Компания молодая шла мимо. Шумная, с гитарой. Девчушка в потертых брюках остановилась вдруг, присела перед ними.
- Вы чье, старичье?
Ласково спросила, обеспокоенно. Но тут парни ей крикнули:
- Наташка, поезд уходит!
И она убежала.
- Ничье мы старичье,- тихо сказал Глушков и вздохнул.- Ничье.
- Неправда! - строго нахмурился Сидоренко.- Ты мой теперь, понял? Ты мой, а я - твой, и не пропадем. Мы с тобой еще...
- Вот они где! - крикнул знакомый голос.- Тут они, Валя! Нашлись, слава тебе...
Валька с лету упала рядом, чуть скамью не перевернув. Стукнула одного, стукнула второго - зло, больно - и заревела. Андрей стоял рядом, усмехался:
- Ну, отцы, с вами не соскучишься.
- Окаянные! - закричала наконец-го Валька, да так, что весь зал ожидания вздрогнул.- Черти окаянные, мучители мои! Ну что выдумали, что? Марш домой, пока не простудились, возись тогда с вами! Дед, бери дедуню под руку, ослаб он совсем.
Старики покорно шли к дверям, сзади Андрей нес вещи. Валька шагала впереди, всхлипывая и бесцеремонно расталкивая встречных. А у самого выхода обернулась.
- Спасибо тебе, дедуня. Мне еще никто в жизни цветов не дарил, ты первый.
И засмеялась вдруг. Слезы текли по щекам, а она смеялась весело и звонко. И, глядя на нее, улыбались хмурые пассажиры. А Андрей, хохоча в голос, на часы посмотрел, замолчал и вещи на пол поставил.
- Захвати барахлишко, Валя, магазин закрывается. Надо же еще одну раскладушку купить...
Я думаю о сказках детства. О царевнах-лягушках и Иванах-царевичах, о счастливых чудовищах и несчастных красавицах, о добрых голодных мальчиках и объевшихся пряниками злых купеческих дочках. В них всегда торжествовала справедливость, порок был наказан и все в конце вздыхали с облегчением. Пусть дети всегда вздыхают с облегчением, но жизнь страшнее любой сказки. Не умирала Анна Семеновна, Нюра далекой юности Касьяна Глушкова. Жива она и здорова, просто дочь ее на телеграфе работает. Вспомнили?
1980

Комментариев нет:

Отправить комментарий